Дорога за горизонт. Где ты, враг мой? - Эйрик Годвирдсон

– Меня простили, – непонятно отозвался Нэйт, разом обмякнув.

– Угу. Только сам себя ты так и не простил. Вот в этом и беда.

Кинн не ответил. Помолчал сколько-то, и, понимая, что отвязаться от лекаря не получится, наконец недовольно протянул:

– Тебе-то что за беда до того?

– Да все такая же, не поверишь! – развел руками Эхтайнн. – Ты без этого и сам на поправку толком не идешь – и меня, чего доброго, угробишь!

– Поди тебя и дубовой плахой не перешибешь, – скептично отозвался Кинн. – Разберусь поди…

– Ты уже разок разобрался – и мне теперь расхлебывать… погоди! Слушай, что тебе говорят. Ты в себе взлелеиваешь тягу не к жизни, а к смерти – и не отрицай, к собственной. Трясешься над нею, как пьяница над бутылкой. Как скупец над золотом! Пока она в тебе сидит – никакие травы и отвары, никакие другие способы, сколь бы жестоки и решительны они не были, тебе не помогут. А я, знаешь ли, терпеть не могу не доводить дела до конца.

– Я тоже.

– Во-о-от! Вот. Пойми меня правильно. Ты – зачем-то – здесь. Ну вот так решили боги – что твой путь здесь и нигде больше. Так какого же поганого лешего ты порываешься сбежать?

– Я? Сбежать?!

– А то нет?!

– Нет!

– Так прекрати жаждать сдохнуть в муках! У меня самого уже третий день от тебя голова как чугунок с осами, и более гадких видений даже у закоренелых пьяниц я не видел до сей поры! Лорд, послушай… надо что-то делать с этим тоже. Ты так с ума рано или поздно сойдешь – ну или вот я раньше.

– Ты ошибаешься. Меня не тревожат никакие гадостные видения и желания вроде…

– Не ошибаюсь – потому что это я их до тебя не пускаю. Травами, отварами и тем, что хочу сохранить тебе жизнь. Собственным упрямством. Но так долго нельзя. Я смотрю твои сны вместо тебя. Ловлю черные видения, что поджидают в ночи. И мне они не нравятся.

– Мои… сны? И что там?

– То, что ждало бы тебя в той разбитой склянке с отравой, – резко бросил целитель. – То, зачем ты вообще ушел прочь из города в ту ночь.

– Сдохнуть в муках? – вяло отшутился Кинн.

– Именно.

– Ну и что же мне делать?

– Захотеть жить. Захотеть жить и после возмездия, вот в чем заковырка. Ты пока не хочешь – после.

– А… зачем?

– Зачем жить? Да чтобы хотя бы все остальное, что у тебя есть, прахом не ушло, голова твоя беспутная! – Эхтайнн принялся метаться по тесной келейке, как лис в чужой норе.

– А у меня что-то есть? – горько поинтересовался Нэйт.

– Не может не быть. Память там, честь… родня. Клан, в конце концов!

«И брат то же самое сказал… его-то слов мог бы и послушаться»

– Хм. Подумаю.

– А нарождающееся безумие, если что, я тебе помогу поймать и одолеть… но не сегодня! Сегодня – вторая половина заготовленных зелий… будем отпаивать тебя дальше!

– Чтоб тебя в тех зельях утопили, – беззлобно, но выразительно изрек Кинн.

Эхтайнн захохотал и скрылся за дверью.

Следующий день выдался значительно приятнее. Не смотря на все опасения.

Зелья оказались противные по большей части, но нравом кроткие, наружу в извращенной форме проситься не думали, лихорадка пошла на спад. Вторую половину дня Кинн отмокал в здоровенной бадье с теплой водой, тоже с какими-то отварами – запах от них был настолько густой и пряный, что от него немедленно стало клонить в сон – в конце концов Кинн и уснул, но ненадолго – целитель его разбудил, велел выбираться, натер затылок какой-то мазью, а после придирчиво-долго мял спину, колол какими-то хитрыми иглами не толще волоса – но, вот диво, почти не ворчал.

А последний разговор с лекарем – целителем! – Эхтайнном вышел таким:

– Ну что – ты знаешь, зачем жить дальше?

– Не уверен – но попробовал бы.

– Помочь лишний груз скинуть?

– Наверное.

– Ищи, – Эхтайнн встал напротив, одну руку умостил на лбу Кинна – а вторую сжал в кулак ровно напротив сердца, и сжатая рука оказалась как раз между ними, потому что росту и целитель, и исцеляемый оказались одного. – Хорошо ищи!

Лежащая на лбу ладонь стала холодной, как лед – а сжатая, казалось, раскалилась, словно кусок только что вынутого из горна металла, так, что даже сквозь ткань одежды кожа чувствовала дикий жар. В голове туманится, и ровно в сон затягивает сознание – единым рывком, точно нырнув в омут.

…Метель кружит в вышине.

Метель уходит вверх – не над землею ее песня несется, а лишь в слепом темном небе.

Кружат над землею черные тени – молчаливо, держась на отдалении.

Холодное лицо, холодные глаза – и едва заметная улыбка. Живая.

– Запомни меня. Запомни и себя – каков ты есть. Путь – не окончен.

– Мир не принадлежит пустоте? Не принадлежит ведь?

– И не принадлежал. И не будет. Не веришь себе, так поверь мне. Я – знаю.

Метель утихает. Сквозь прорехи туч – сияние нарождающейся луны. Нет тени у говорящего… нет и его самого. Нет и его следов. Есть только – память.

– Мир не принадлежит пустоте, – повторяет Кинн вслух, раскрыв глаза.

– А ты еще изволил сомневаться! – Эхтайнн, едва сдерживая болезненную гримасу, тщательно отряхивает руки над жаровней – с ладоней его сыплется что-то вроде густой серой пыли, которая вспыхивает на горячих углях злыми железными искрами. – Чуть меня заодно с ума не свел, упрямец. Иди уже. Живи дальше… может, добрым словом вспоминать чаще будешь, чем ругательным!

– Буду, – Кинн кивнул. – Ты мне помог вспомнить одну важную вещь… не скажу, которую. Но – важную. Держи… это не за работу, это – от души.

И с этими словами положил на стол золотой торквес с рубинами в оголовьях. Стоила такая штука немало – но пуще прочего была велика ее почетность, гораздо выше цены просто как за дорогое украшение. Эхтайнн только кивнул, принимая дар.

У лорда Кинна Нэйт-Ардэйха были свои дела – теперь он за них мог приняться с полными силами. То же и у лекаря Эхтайнна – что ж, у него и без болящих всегда было полно забот… к тому же слов он на ветер не бросал. Никогда.

В тот вечер Аминэдар Безбожник откровенно скучал. Суматоха, поднятая не так давно, в городе успела улечься, да вот народ теперь всяких промышляющих зельями умников предпочитал за лигу обходить. Ну а как заметят в связях подозрительных – даже если ты настойку от кашля всего-то купил старой своей тетке, что третьего дня застудилась на ветру весеннем, во дворе копаясь? Дела оттого шли ни шатко, ни валко, заказов интересных не было, денежных – тем паче. Аминэдар сетовал потихоньку под нос себе на проруху-судьбу, когда та, казалось, внезапно решила внять его мольбам и сменить гнев на милость.

В дверь постучали – аккуратно, с точно рассчитанной настойчивостью.

Безбожник поспешил на стук, впуская посетителя.

Тот оказался одет скромно, но добротно, волосы носил собранными в тугую косу – кончик вон по плечу разлегся; держался степенно и говорил мягко, обходительно и сугубо по делу, не рассеиваясь в пустых любезностях. Только вот лица из-под капюшона почти не казал – только и видно было, что костистый острый нос да резко вычерченный подбородок – затянутый золотистой медью короткой щетины. Ну оно и понятно, отчего так – положив аккуратно на стол кошель, полный золотых монет, вкрадчиво и обходительно испросил посетитель необычный заказ исполнить. Сделать прямо при нем столько частей «Кровавой Лозы», на сколько будет хватать ингредиентов. Сперва Аминэдар насторожился – больно уж странный заказ был. Осторожно уточнил, покатав в мыслях что-то свое:

– Вы не от лорда Нэйта, случаем, уважаемый?

– Можно и так сказать, – сладчайше откликнулся посетитель.

Аминэдар вздохнул чуть свободнее – и принялся за дело. Увлеченный, он не сразу заприметил, как цепко, внимательно за каждым движением его следит незваный гость.

А когда заметил – то тоже не насторожился в должной мере.

Поздно стало только тогда, когда вынырнула из широкого темно-багряного нижнего рукава – под скромным серым лейне оказалась одежда не в пример богаче и наряднее – левая рука, явив ярко-синий «тройной водоворот» на запястье – и линии пышной татуировки, тянущейся по предплечью вглубь рукава. Эта рука сгребла ближайшую чашку с кровавым зельем, поднесла к носу:

– А ведь мастер, несомненно. Экий талант драуграм драным на поживу пустил, а!

Следом гость откинул капюшон – и в лицо стареющего зельевара впился взгляд, который ни с чем не спутаешь. Взгляд палача, приводящего приговор в исполнение.

Холодный пронизывающий взгляд лишь на миг задержался на самом Аминэдаре, а после пробежался по ряду склянок – тех было немногим меньше дюжины.

– Впечатляющие и запасы у тебя… Безбожник. А теперь пей, – и рука, отмеченная знаком Аймиры-Нааннэ, подвинула первую чашку в сторону